Подкасты по истории

Конгресс США во время Второй мировой войны по сравнению с другими законодательными органами

Конгресс США во время Второй мировой войны по сравнению с другими законодательными органами


We are searching data for your request:

Forums and discussions:
Manuals and reference books:
Data from registers:
Wait the end of the search in all databases.
Upon completion, a link will appear to access the found materials.

Как британец, изучающий современную историю, я знаю, что британский парламент сформировал национальное правительство или коалицию всех партий во время Второй мировой войны, и, за исключением нескольких незначительных разногласий, они оставались в значительной степени едиными до капитуляции Германии. 1945 г.

Я также знаю, что германский рейхстаг был объединен нацистами (хотя и вынужденным), а также японское и советское правительства были едины в своей поддержке военных действий.

Это подтверждает основную предпосылку о том, что эти страны вкладывают все, что могут, в военные усилия до такой степени, что идеология и философия в большинстве случаев не имеют отношения к делу.

Однако я ничего не знаю о США в то время. Мы много слышим о сильном руководстве Рузвельта и Трумэна, однако мы редко (во всяком случае в Великобритании) слышим что-либо о Конгрессе в это время.

Были ли партии едины?

Исходя из моего знания системы США, я чувствую, что партии продолжили бы партизанскую политику и проигнорировали бы большую часть войны, поскольку это происходило слишком далеко, и многим из них это было небезразлично, но я могу представить, что некоторые комитеты были бы вовлечены (Сенатские вооруженные силы, разведка и т. д.).

Проявил ли Конгресс солидарность с президентом во время Второй мировой войны?


Проявил ли Конгресс солидарность с президентом во время Второй мировой войны?

Не совсем. В то время как Конгресс действительно проявил солидарность в отношении военных действий (и это потребовало определенных усилий), внутренняя политика была в значительной степени против президента.

Промежуточные выборы 1942 года были первыми, проведенными после объявления войны. Демократы с трудом выиграли те выборы. Республиканцы получили 47 мест в Палате представителей, 9 в Сенате. Что еще хуже, в этих узких победах участвовал ряд южных демократов, которые были демократами только по названию.

Конгресс отменил несколько ключевых проектов Нового курса в результате этих выборов. Список отмененных проектов Нового курса включает Гражданский корпус охраны природы (прекращен в 1942 году), а также Национальную молодежную администрацию и Управление прогресса работ (оба прекращены в 1943 году).


Чтобы расширить (и немного поправить) Дэвида Хэммена, CCC и WPA не были закрыты из-за партийной политики. Они были закрыты, потому что безработица была низкой из-за индустриализации военных действий. Это были программы, разработанные для борьбы с высоким уровнем безработицы, и в них больше не было необходимости.

Что касается Конгресса, то нет. В период с 1938 по 41 год Конгресс очень выступал против войны. Американцы думали, что это не наша борьба, были слишком обожжены Первой мировой войной и очень заботились о том, чтобы отправиться в Европу или Азию. Таким образом, конгрессмены хотели, чтобы Америка осталась в стороне. Они хотели, чтобы их избиратели были счастливы. У вас были конгрессмены, сражавшиеся в Первой мировой войне, которые считали, что нам нужно уйти, но большинство хотели остаться в стороне. Вот почему FDR заключил сделку по принципу «наличные и принеси» и поделился американскими пилотами и военными советниками с британцами и французами, чтобы они могли помочь им, не пытаясь вмешиваться.

Перл-Харбор изменил мнение Америки и сплотил людей к участию. Итак, какое-то время в начале 1942 года Конгресс поддерживал эти усилия. Затем наступили средние сроки, и демократы действительно потеряли места на выборах. Демократы все еще не решались полностью объявить войну, в то время как республиканцы считали это необходимостью нашей собственной национальной обороны. Таким образом, народ (который в 42 г. в основном поддерживал войну) склонялся на сторону республиканцев.

После 42 года демократы извлекли уроки из своих поражений в промежуточных выборах и осознали, что антивоенная позиция не поможет им сохранить контроль над своим креслом на выборах 44 или 46 годов.

Интересный источник: ознакомьтесь с партийными платформами с 1940 года, а затем с 1944 года. Вы можете увидеть изменение демократической платформы от стойкой антивоенной к умеренной, середина пути в 1944 году. Партийные платформы UCSB с 1840 года.


Два тела, одна ветвь

Подписание Конституции Говард Чендлер Кристи, крыло Дома 1940 года, восточная лестница

Конгресс разделен на два учреждения: Палата представителей и Сенат. Две палаты Конгресса играют равные, но уникальные роли в федеральном правительстве. Хотя они разделяют законодательные обязанности, каждая палата также имеет особые конституционные обязанности и полномочия.

Чтобы уравновесить интересы как малых, так и больших штатов, авторы Конституции разделили полномочия Конгресса между двумя палатами. Каждый штат имеет равный голос в Сенате, а представительство в Палате представителей зависит от численности населения каждого штата.

Компромисс Коннектикута. Брэдли Стивенс. Холст, масло, 2006 г. Коллекция Сената США.

Этот план представительства в Конгрессе, известный как Великий (или Коннектикутский) компромисс, был представлен делегатами Коннектикута на Конституционном съезде 1787 года Роджером Шерманом и Оливером Эллсвортом.


Палата представителей

Всего в Палате представителей 435 человек, каждый штат получает разное количество представителей в зависимости от своего населения. Дополнительные делегаты без права голоса представляют округ Колумбия и территории США, такие как Пуэрто-Рико, Гуам и Виргинские острова США.

Члены Палаты представителей избирают своего лидера, известного как спикер палаты. Спикер занимает третье место в очереди на пост президента после президента и вице-президента.

Палата представителей считается палатой Конгресса, наиболее близкой к народу или наиболее отвечающей общественным потребностям и мнению. Чтобы обеспечить такую ​​оперативность, люди избирают своих представителей каждые два года, и все члены Палаты переизбираются одновременно. Представители могут исполнять обязанности неограниченное количество сроков.

В соответствии с разделом 2 статьи I Конституции избранные представители должны быть не моложе 25 лет и быть гражданами США не менее семи лет. Они также должны жить в том штате, который представляют в Конгрессе.


Этот пост является частью Шалости фракции, независимый политологический блог, в котором рассказывается о партийной системе.

Mischiefs of Faction проводит симпозиум, посвященный столетию со дня рождения Жаннетт Рэнкин, ставшей первой женщиной, избранной в Палату представителей США. Наш первый пост дает биографический очерк карьеры Рэнкина, второй пост подчеркивает недооцененную роль женских групп в разработке политики США, наши третий пост объясняет, как кандидаты-женщины могут вызвать интерес к политическим кампаниям, и наши четвертый пост подчеркивает предстоящий прогресс.

Как указывалось в первой публикации этой серии, представительство женщин в Конгрессе США неуклонно росло с тех пор, как Жаннетт Ранкин принесла присягу в 1917 году. Сегодня в Конгрессе 104 женщины, включая 21 женщину из 100 сенаторов и 83 из 435 представителей. . Но как 19,4 процента женщин в Конгрессе США по сравнению с другими странами мира?

В течение последних 20 лет Межпарламентский союз отслеживал количество женщин в законодательных органах по всему миру, что позволяет нам оценить прогресс, достигнутый американскими женщинами, в сравнительной перспективе. Когда МПС впервые представил данные в 1997 году, 11,7 процента членов Палаты представителей и 9 процентов сенаторов были женщинами - по сравнению со средним мировым показателем 12 процентов и 10 процентов, соответственно. Таким образом, США были типичными на мировой арене и заняли 41-е место из 107 исследованных стран.

Двадцать лет спустя, хотя число женщин в Конгрессе действительно увеличилось, цифры по другим странам росли быстрее. Сегодня 19,4 процента в Соединенных Штатах почти на 4 процента ниже среднемирового показателя в 23,3 процента. Однако это среднее значение во всем мире скрывает значительные расхождения, и его снижает присутствие в ряде развивающихся стран менее 5 процентов женщин-законодателей. (Например, среди 26 членов парламента Тонги только одна женщина.)

Если мы сравним Соединенные Штаты с некоторыми другими регионами мира, более похожими на наш, выявляются резкие контрасты, как показано на рисунке ниже. В странах Северной Европы гендерный паритет в представительстве почти достигнут. Сегодня женщины составляют 41,7 процента законодателей. В остальной Европе этот показатель составляет 24,9 процента. Ближе к дому средний законодательный орган в Америке состоит из 28,2 процента женщин. В законодательных органах стран Африки к югу от Сахары также больше женщин-представительниц, чем в Конгрессе США - 23,8 процента. Действительно, Соединенные Штаты занимают 100-е место из 190 стран, исследованных МПС, после Руанды (61,3 процента женщин), Мексики (42,6 процента), Афганистана (27,7 процента) и Объединенных Арабских Эмиратов (20 процентов).

Сравнительно небольшое количество женщин в Конгрессе вызывает удивление, учитывая, что Соединенные Штаты относительно хорошо оценивают другие показатели благосостояния женщин, такие как Индекс гендерного развития Организации Объединенных Наций. Чем объясняется это противоречие? Сравнительное исследование показывает, что основным фактором, определяющим представленность женщин в законодательных органах во всем мире, являются способы отбора кандидатов для избрания на посты и структура бюллетеней, в которых они фигурируют.

С 1980-х годов использование гендерных квот для выборных должностей распространилось по всему миру, что привело к увеличению политического представительства женщин (см. Диаграмму 2). Квоты предполагают установление процентных или числовых показателей политического представительства определенных групп, в данном случае женщин, а иногда и мужчин.

Квоты принимают различные формы, включая создание специальных мест, зарезервированных для женщин, формальные законы о выборах, касающиеся пола кандидатов, и добровольные обязательства, взятые на себя политическими партиями. Например, в Уганде 112 мест в парламенте зарезервированы для женщин, поэтому баллотироваться на эти должности могут только кандидаты-женщины. В его национальном законодательном органе сейчас одна треть женщин, и он входит в верхний квартиль в мире.

В Соединенных Штатах такая квота «зарезервированного места» существует на географической основе: два места в Сенате зарезервированы для каждого штата, и только кандидаты от конкретного штата могут баллотироваться на его место в Сенате. Гендерное равенство может быть легко достигнуто в Сенате, если дополнительно указать, что в каждом штате может быть один сенатор-мужчина и одна женщина-сенатор.

В некоторых странах Конституция или закон о выборах предписывают партиям представлять сбалансированные с гендерной точки зрения списки кандидатов на выборные должности. В Испании, например, каждому полу гарантировано не менее 40 процентов выдвинутых партией бюллетеней. Партии, выдвинувшие слишком мало кандидатов-женщин (или мужчин), не будут допущены к участию в бюллетенях во время выборов. Эта квота фактически увеличила представленность испанских женщин до 39,1 процента.

Конституция Непала содержит аналогичное положение о квотах, согласно которому одна треть кандидатов от партии должны быть женщинами. В других странах квоты не закреплены в законе, а представляют собой добровольные обещания, данные политическими партиями. Так обстоит дело в Германии, где сейчас в парламенте 37 процентов женщин, и канцлер Ангела Меркель признала роль, которую политика ее партии в отношении «кворума» сыграла в ее политическом подъеме.

Пример Германии предлагает дополнительную полезную информацию о причинах высокого уровня чрезмерной представленности мужчин в Соединенных Штатах: используемой избирательной системе.

Многие страны, использующие гендерные квоты, также имеют избирательные системы с пропорциональным представительством. В отличие от американской системы «победитель получает все», в которой одновременно избирается только один человек, избирательные системы PR включают многомандатные округа, в которых победители распределяются на основе процента голосов, полученных каждой партией. Поскольку при системе PR может быть одновременно более одного победителя, партия может выбрать мужчину и женщину для участия в выборах одновременно.

Вместо того, чтобы быть принужденным выбирать одного кандидата для голосования, партии выдвигают рейтинговые списки кандидатов, а избиратели выбирают партийный список по своему выбору во время выборов. Затем места в округе распределяются каждой партии в зависимости от их доли голосов.

Например, если бы штат Вашингтон использовал PR для избрания своих 10 членов Палаты представителей, демократы и республиканцы выбрали бы каждый по 10 кандидатов для включения в бюллетень. Если бы демократы набрали 60 процентов поданных голосов, а республиканцы 40 процентов, шесть лучших демократов и четыре главных республиканца в партийных списках были бы избраны в Конгресс.

Гендерные квоты легко комбинируются с избирательной системой PR, потому что партии просто составляют избирательные списки в соответствии с квотой. Например, в партии Христианско-демократического союза Меркель женщинам гарантировано по крайней мере одно из каждых трех мест в избирательном списке партии.

Систему «победитель получает все» в Соединенных Штатах сложнее сочетать с квотой, поскольку на избирательный округ приходится только один победитель, а это означает, что кандидатуры не могут быть разделены между мужчинами и женщинами. Действующие руководители (обычно мужчины) обычно выбираются в качестве единственного кандидата от партии.

Влияние избирательной системы PR и принципа «победитель получает все» на политическое представительство женщин можно четко увидеть в Германии, где используется двойная избирательная система. Половина мест в Бундестаге избирается по одномандатным округам, как в Соединенных Штатах, и гендерные квоты не используются. Другая половина мест в Бундестаге избирается с использованием PR в сочетании с добровольными партийными гендерными квотами. На выборах 2013 года в Германии процент женщин, избранных на уровне PR, был более чем в два раза выше, чем на уровне «победитель получает все» (см. Диаграмму 3).

Однако есть возможные способы сочетать политику позитивных действий с избирательной системой по одномандатному округу. Политические партии в Великобритании практикуют «спаривание» избирательных округов, объединяя два безопасных места и сознательно выбирая кандидата-женщину в одном и кандидата-мужчину в другом. Когда партии применили эту практику на первых выборах во вновь созданный парламент Шотландии, было избрано больше шотландских женщин, чем когда-либо получало Шотландских мест в британском парламенте за всю его историю.

Британские партии также использовали «окончательные списки женщин» в определенных округах, рассматривая только потенциальных кандидатов-женщин для выдвижения на место, открытое после выхода в отставку действующего президента. Использование Лейбористской партией полностью женских коротких списков во время выборов 1997 года в Великобритании почти удвоило число женщин-членов парламента.

Эти преднамеренные шаги политических партий по увеличению числа женщин на выборных должностях очень эффективны, поскольку они преодолевают еще одно препятствие для представительства женщин в Соединенных Штатах: «предпринимательскую» систему отбора кандидатов путем самовыдвижения и праймериз. Исследования потенциальных кандидатов показывают, что американские женщины гораздо реже считают себя квалифицированными для участия в выборах и менее заинтересованы в этом, чем их сверстники-мужчины. Таким образом, у квалифицированных женщин меньше шансов баллотироваться на посты, чем у мужчин, и, как показано выше, меньше шансов попасть в Конгресс.

В Германии квалифицированные женщины также реже, чем их коллеги-мужчины, говорят, что хотят стать политиком или баллотироваться на выборные должности высокого уровня, но там гендерные квоты требуют, чтобы партийные лидеры, тем не менее, заполняли от 30 до 50 процентов своих партийных списков женщинами. кандидаты. В результате лидеры партий регулярно просят немецких женщин в партиях с паритетными квотами баллотироваться на выборные должности, им предоставляются программы обучения, чтобы укрепить их уверенность и навыки, и в конечном итоге они баллотируются на должности чаще, чем их коллеги-мужчины.

Короче говоря, правила, регулирующие отбор и избрание кандидатов, сильно влияют на шансы женщин быть выдвинутыми и в конечном итоге избранными. Со времен Жаннетт Ранкин американские женщины далеко продвинулись в политике, но женщины в других странах сделали еще больший шаг благодаря более справедливым с гендерной точки зрения системам отбора и избрания представителей. В результате Конгресс Соединенных Штатов меньше похож на Америку, чем другие демократически избранные законодательные органы похожи на граждан, которых они представляют.

Луиза К. Дэвидсон-Шмих - адъюнкт-профессор политологии Университета Майами и автор книги Гендерные квоты и демократическое участие: отбор кандидатов на выборные должности в Германии.

Миллионы обращаются к Vox, чтобы понять, что происходит в новостях. Наша миссия никогда не была более важной, чем в данный момент: расширить возможности через понимание. Финансовые взносы наших читателей являются важной частью поддержки нашей ресурсоемкой работы и помогают нам сделать нашу журналистику бесплатной для всех. Пожалуйста, подумайте о том, чтобы сделать взнос в Vox уже сегодня всего от 3 долларов.


Район Колумбии

Другой проблемой, имеющей постоянное значение для чернокожих членов Конгресса, был вопрос представительства и самоуправления, или «самоуправления», для города Вашингтон, округ Колумбия. С момента своего создания после Закона о резидентстве 1790 года столица страны управлялась лоскутным одеялом руководящих органов: назначенным мэром и избранным городским советом (как советом олдерменов, так и общим советом) на короткое время, территориальным правительством в 1871 году, когда Город был назван «Округом Колумбия» назначенной президентом комиссией и комитетами Конгресса. После 1960 года из-за того, что в нем большинство населения составляют чернокожие, дебаты в Конгрессе о представительстве и управлении округом вызвали резонанс в более широком афроамериканском сообществе.

/tiles/non-collection/b/baic_cont_4_cbc_white_house_nara_306_PSE_81_1330.xml Изображение предоставлено Национальным управлением архивов и документации. За восемь лет пребывания у власти президента Рональда Рейгана он однажды встречался с представителями CBC. На снимке в Белом доме 3 февраля 1981 года телеканал CBC обратился к Рейгану за помощью по внутренним вопросам.

Фаунтрой неустанно выступал за «самоуправление» в округе Колумбия. CBC, стремясь повысить независимость преимущественно афроамериканского населения, присоединился к нему. Фаунтрой курировал лоббистскую кампанию, направленную на получение поддержки со стороны белых членов, которые представляли южные округа со значительным черным избирательным округом. Усилие восторжествовало. В декабре 1973 года Конгресс принял компромиссную меру - Закон о самоуправлении округа Колумбия и реорганизацию правительства, - который предоставил округу ограниченное самоуправление, разрешив гражданам избирать мэра и городской совет. 100

Частично основываясь на успехе «стратегии Фаунтрой», CBC позже создала сеть связи с предупреждением о действиях (AACN), чтобы мобилизовать поддержку со стороны законодателей, не являющихся чернокожими, по ряду политических вопросов, затрагивающих чернокожих американцев. 101 Охватывая Национальный круглый стол чернокожих лидеров и Форум чернокожих лидеров, AACN подключился к сети национальных чернокожих организаций, подходящих для массовых кампаний, способных оказывать давление на белых лидеров с большим афроамериканским населением. «Мы организуемся, чтобы влиять на политический процесс, очень осторожно выходить на коалицию с теми, чьи интересы совпадают с нашими», - отметил Фаунтрой. 102

Другие афроамериканские члены сыграли ключевые роли в последующие десятилетия. Джулиан Диксон, уроженец округа, представлявший место в Палате представителей Лос-Анджелеса, стал председателем подкомитета Комитета по ассигнованиям Палаты представителей по округу Колумбия. В 1980-е и 1990-е годы Диксон был одним из основных союзников города в Конгрессе в эпоху бюджетных проблем. В 1991 году, после ухода Фаунтроя из палаты представителей, Элеонора Холмс Нортон победила на выборах в качестве делегата. Защитник полных избирательных прав в Конгрессе от округа, Нортон был делегатом округа после 102-го Конгресса (1991–1993).


Что такое Конгресс?

Конгресс - это законодательная ветвь системы правления, в которой есть конгрессменная демократия. В такой демократии исполнительная власть не подотчетна законодательной. Также глава правительства не является членом законодательного органа. В случае конгресса люди выбирают своего кандидата на основе его профиля, карьеры и его планов на будущее своего избирательного округа.

В случае конгресса члены имеют больше свободы и не обязаны следовать линии партии, поскольку они не могут причинить вред правительству так же, как парламентарии. Конгресс двухпалатный, в нем заседают Сенат и Палата представителей. Принятие законопроекта на конгрессе - длительный процесс, требующий довольно серьезной поддержки. Его должна утвердить Палата представителей. Затем Сенат должен его одобрить. Наконец, президент должен его утвердить.

Сенат состоит из членов с длительным сроком полномочий, близких к членам Верхней палаты в том смысле, что их меньше заботит общественное мнение. Они отличаются от членов Палаты общин и Палаты представителей, поскольку им приходится вести кампанию, чтобы бороться за следующие выборы.


Что такое Конгресс?

Чтобы прояснить ситуацию с законодательными органами, конгресс - это название, используемое для коллективного обозначения Палаты представителей и Сената. Таким образом, Палата представителей или Палата представителей - это одна из двух частей, составляющих Конгресс в политике США, а другая - Сенат. Таким образом, чтобы запомнить это раз и навсегда, вот уравнение.

Конгресс = Палата представителей (Палата) + Сенат

Палата представителей в США является эквивалентом палаты общин Великобритании. В его состав входят 435 членов пропорционально численности населения штата. Таким образом, в небольших штатах меньше представителей, а в государствах с большим населением - больше.

Вместе с Сенатом Палата представителей образует Конгресс, который имеет право принимать законы по вопросам, имеющим общественное значение. Система, состоящая из двух палат в Конгрессе, демонстрирует систему сдержек и противовесов, чтобы любое законодательство не превратилось в поспешный закон.


Конгресс против президента

Джон Г. Тауэр

Президент является единственным органом нации в ее внешних отношениях и ее единственным представителем в иностранных государствах.

Один из старейших конфликтов в американской системе правления - конфликт между Конгрессом и президентом по поводу права формулировать и проводить внешнюю политику. Является ли президент единолично ответственным за ведение внешних сношений? Конгресс - равноправный партнер? Или Конгресс имеет право формировать политику США, принимая закон, запрещающий гибкость президента? Это не только темы для обсуждения историков и конституционных юристов, но и важные вопросы, которые необходимо решить, если мы хотим увидеть успешное осуществление американской дипломатии в 1980-х годах. Наша эффективность в решении стоящих перед нами проблем, особенно американо-советского соперничества в третьем мире, будет в значительной степени зависеть от нашей способности разрешить враждебные отношения между президентом и Конгрессом.

Борьба за контроль над внешней политикой вышла на первый план в двадцатом веке, когда Америка неохотно вмешалась в мировые дела, две мировые войны и меньший, но более сложный послевоенный двухполюсный мир, характеризующийся растущей взаимозависимостью наций. Первый серьезный вызов Конгрессом внешнеполитической прерогативе исполнительной власти произошел в межвоенные годы. После того, как Сенат отклонил Версальский договор президента Вильсона в 1920 году, Конгресс продолжал самоутвердиться в формулировании внешней политики. К 1930-м годам сильный Конгресс смог предотвратить президентскую инициативу в критические предвоенные годы. Сегодня почти все согласны с тем, что это вторжение Конгресса было катастрофой и помешало Соединенным Штатам сыграть полезную роль в Европе, которая могла бы предотвратить Вторую мировую войну.

После нападения Японии на Перл-Харбор и нашего вступления во Вторую мировую войну Конгресс и президент пришли к согласию относительно направления американской внешней и военной политики. Вмешательство Конгресса практически прекратилось.

Период после Второй мировой войны был отмечен разумным балансом между Конгрессом и президентом в процессе принятия внешнеполитических решений. Фактически, внешнеполитические инициативы президента были общепринятыми и подкреплялись поддержкой обеих партий на Капитолийском холме. Американская внешняя политика была довольно последовательной и последовательной благодаря изменению цвета лица политического тела. Соединенные Штаты воспринимались как надежный союзник, а их руководство с высокой степенью доверия принималось некоммунистическим миром. Но относительная стабильность между Конгрессом и президентом начала разрушаться в начале 1970-х годов из-за разочарования Конгресса по поводу войны во Вьетнаме. К середине десятилетия эти две ветви сцепились в борьбе за контроль над американской внешней политикой. В определенной степени победил Конгресс, и баланс между Конгрессом и президентом опасно переместился в законодательную сторону с неблагоприятными последствиями для американской внешней политики.

Если в ближайшее время не будет восстановлен баланс, американская внешняя политика не сможет ответить на критические вызовы 1980-х годов. Мы вступаем в эпоху быстрых перемен и растущей нестабильности в мировых делах. Политическая нестабильность и региональные конфликты нарастают, особенно в странах третьего мира. Развивающиеся страны во многих частях мира раздираются гражданскими войнами между прозападными и поддерживаемыми Советским Союзом фракциями, подрываются восстанием, поддерживаемым извне, или подвергаются радикальному или реакционному антизападному давлению. Промышленно развитые экономики Запада все больше зависят от жизненно важных ресурсов из все более уязвимой части мира. Советский Союз проводил агрессивную интервенционистскую политику на своей периферии и за рубежом, опираясь на свою появляющуюся способность проецирования глобальной силы и успешное использование менее прямых средств проецирования силы.

Сегодня мы вполне можем оказаться в ситуации, аналогичной ситуации конца 1930-х годов, когда неспособность Америки играть более активную роль в мировых делах помогла странам Оси без серьезных проблем реализовать свои цели. В этот период Конгресс связал руки президенту с катастрофическими последствиями. Теперь мы снова в той же ситуации и рискуем совершить те же ошибки. Если Соединенным Штатам не позволят играть активную роль в противодействии советскому и прокси-участию Советского Союза в Третьем мире, в 1990-е годы вполне может оказаться мир, в котором богатые ресурсами и стратегически важные развивающиеся страны будут на стороне Советского Союза.

Каков надлежащий баланс между Конгрессом и президентом при формулировании и реализации внешней политики? Несмотря на то, что большинство мнения выступает за сильную исполнительную власть при ведении внешних отношений, в самой Конституции нет четкого определения того, где заканчиваются законодательные полномочия и начинаются прерогативы президента. Похоже, что Конституция наделила военными полномочиями как исполнительную, так и законодательную ветви власти. Хотя Конституция наделяла Конгресс правом объявлять войну, поднимать и поддерживать вооруженные силы (статья I, раздел 8), Конституция также делала президента главнокомандующим вооруженными силами (статья II, раздел 2). Нигде в Конституции нет четких указаний относительно того, какая ветвь власти имеет окончательные полномочия по ведению внешних сношений. Тем не менее, есть явное следствие того, что разработка и реализация внешней политики является функцией исполнительной власти, как практической необходимостью, так и неотъемлемой частью гражданства.

Джон Джей аргументирует это в «Записках федералиста» (номер 64, 5 марта 1788 г.):

Поражение в битве, смерть принца, смещение министра или другие обстоятельства, способствующие изменению нынешнего положения и положения дел, могут превратить самый благоприятный ход в курс, противоположный нашим желаниям. Как в поле, так и в кабинете министров есть моменты, которые нужно использовать по мере их прохождения, и тем, кто в них председательствует, следует предоставить возможность их улучшать. До сих пор мы так часто и так существенно страдали от недостатка секретности и оперативности, что Конституция была бы непростительно несовершенной, если бы на эти объекты не обращали внимания. Те вопросы, которые в переговорах обычно требуют наибольшей секретности и наибольшей оперативности, - это те подготовительные и вспомогательные меры, которые не имеют другого значения с национальной точки зрения, чем то, что они имеют тенденцию способствовать достижению целей переговоров. Их президент не составит труда предоставить, и в случае возникновения каких-либо обстоятельств, требующих совета и согласия сената, он может созвать их в любое время.

Верховный суд убедительно поддержал исполнительную власть в международных отношениях. В 1935 году судья Сазерленд в деле США против Curtiss-Wright Export Corporation et al. (299 U.S. 304), процитировал ряд предыдущих решений Суда, утверждая, что полномочия «внутреннего суверенитета» принадлежат отдельным государствам, а полномочия «внешнего суверенитета» принадлежат национальному правительству.

[Существуют фундаментальные различия] между полномочиями федерального правительства в отношении иностранных или внешних дел и полномочиями в отношении внутренних или внутренних дел. . . . Не только . . . является ли федеральная власть над внешними делами по своему происхождению и сущности отличной от власти над внутренними делами, но участие в осуществлении власти значительно ограничено. В этой обширной внешней сфере с ее важными, сложными, деликатными и разнообразными проблемами только президент имеет право говорить или слушать как представитель нации. Он заключает договоры с советом и с согласия Сената, но ведет переговоры в одиночку. Сенат не может вмешиваться в поле переговоров, а сам Конгресс бессилен вторгнуться в него.

Совершенно очевидно, что для того, чтобы при поддержании наших международных отношений избежать затруднений - возможно, серьезных затруднений - и добиться успеха в достижении наших целей, законодательство Конгресса, которое должно быть приведено в действие путем переговоров и расследования в международном поле, должно часто предоставить президенту некоторую свободу действий и свободу от законодательных ограничений, которые были бы недопустимыми, если бы речь шла только о внутренних делах.

В дополнение к конституционным, судебным и историческим аргументам против вмешательства Конгресса во внешнюю политику существует еще более четкий вопрос об эффективности участия Конгресса во внешней политике. To the extent that Congress often represents competing regional and parochial interests, it is almost impossible for it to forge a unified national foreign policy strategy and to speak with one voice in negotiating with foreign powers. Because of the nature of the legislative process a law may be passed in response to a certain set of events, yet remain in effect long after the circumstances have changed. The great danger of Congressional intervention in foreign affairs is that enacted legislation becomes an institutional rigid "solution" to a temporary problem.

The President, along with the Vice President, is the only officer of government who is elected by and responsible to the nation as a whole. As such, only he possesses a national mandate. As head of the Executive Branch, the President can formulate a unified foreign policy, taking into consideration how each aspect of it will fit into an overall strategy. He and his advisers can formulate their strategy with the necessary confidentiality not only among themselves, but between the United States and foreign powers. The President has the information, professional personnel, operational experience, and national mandate to conduct a consistent long-range policy.

The legislative body, on the other hand, is elected to represent separate constituencies. Congress must of necessity take a tactical approach when enacting legislation, since the passage of laws is achieved by constantly shifting coalitions. This serves us well in the formulation of domestic policy, where we proceed by voting on one discrete piece of legislation at a time. Although many of us may have our own long-term strategies in mind as we vote on specific legislative matters, the overall effect is a body of legislation passed piece by piece by a changing majority of legislators. We build domestic policy one step at a time to the end that the final product of domestic legislation is reflected in a consensus of various coalitions. If we later find out we have made an error in a specific piece of domestic legislation, we can change it. For example, if we determine that we have underfunded housing subsidies we can increase them the next year. But the process by which generally accepted domestic policy is arrived at does not lend itself to the formulation of a long-term, coherent, foreign policy. Once we alienate a friendly government, perhaps through shortsighted legislation, it may take years for us to rebuild that relationship and recoup the loss.

A foreign policy should be an aggregate strategy, made up of separate bilateral and multilateral relationships that fit into a grander scheme designed to promote the long-term national interests. With a comprehensive design in mind, those who execute foreign policy can respond to changes in the international environment, substituting one tactic for another as it becomes necessary, but retaining the overall strategy.

In 1816, the Senate Foreign Relations Committee put the argument this way:

The President is the constitutional representative of the United States with regard to foreign nations. He manages our concerns with foreign nations and must necessarily be most competent to determine when, how, and upon what subjects negotiation may be urged with the greatest prospect of success. . . . The Committee . . . think the interference of the Senate in the direction of foreign negotiations are calculated to diminish that responsibility and thereby to impair the best security for the national safety. The nature of transactions with foreign nations, moreover, requires caution and unity of design, and their success frequently depends on secrecy and dispatch.

Five hundred and thirty-five Congressmen with different philosophies, regional interests and objectives in mind cannot forge a unified foreign policy that reflects the interests of the United States as a whole. Nor can they negotiate with foreign powers, or meet the requirement for diplomatic confidentiality. They are also ill equipped to respond quickly and decisively to changes in the international scene. The shifting coalitions of Congress, which serve us so well in the formulation and implementation of domestic policy, are not well suited to the day-to-day conduct of external relations. An observer has compared the conduct of foreign relations to a geopolitical chess game. Chess is not a team sport.

The 1970s were marked by a rash of Congressionally initiated foreign policy legislation that limited the President's range of options on a number of foreign policy issues. The thrust of the legislation was to restrict the President's ability to dispatch troops abroad in a crisis, and to proscribe his authority in arms sales, trade, human rights, foreign assistance and intelligence operations. During this period, over 150 separate prohibitions and restrictions were enacted on Executive Branch authority to formulate and implement foreign policy. Not only was much of this legislation ill conceived, if not actually unconstitutional, it has served in a number of instances to be detrimental to the national security and foreign policy interests of the United States.

The President's freedom of action in building bilateral relationships was severely proscribed by the series of Nelson-Bingham Amendments, beginning with the 1974 Foreign Assistance Act (P.L. 93-559). This legislation required the President to give advance notice to Congress of any offer to sell to foreign countries defense articles and services valued at $25 million or more and empowered the Congress to disapprove such sales within 20 calendar days by concurrent resolution. In 1976, the Nelson-Bingham Amendment to the Arms Export Control Act (P. L. 94-329) tightened these restrictions to include advance notification of any sale of "major" defense equipment totaling over $7 million. Congress is now given 30 days in which to exercise its legislative veto.

The consequence of these laws is that for the past seven years every major arms sale agreement has been played out amidst an acrimonious national debate, blown out of all proportion to the intrinsic importance of the transaction in question. Often the merits of the sale and its long-term foreign policy consequences are ignored, since legislators are put into the position of posturing for domestic political considerations. The debate diverts the President, the Congress and the nation from focusing on vital internal matters. Finally, because arms sales debates command so much media attention, legislators are inclined to give impulsive reaction statements before they have an opportunity for informed deliberation. They thereby often commit themselves to positions that, on cool reflection, they find untenable but difficult to recant.

The recent debate over the sale of AWACS (Airborne Warning and Control System) surveillance aircraft to Saudi Arabia is a classic case in point. Under such circumstances, it becomes extremely difficult for elected legislators to ignore constitutent pressures and decide an issue on its merits. For example, Congressman Dan Rostenkowski (D-Ill.) said following the House vote to reject the AWACS sale that he voted against selling AWACS to Saudi Arabia for political reasons, despite his view that the sale should go through on its merits.

Such a situation raises the possibility that should the Congressional decision do ultimate violence to our national interest, the nation whose perceived interests have been sustained by successful lobbying will pay a price later. My colleague, Senator William Cohen (R-Maine), who opposed the sale on its merits, felt compelled to vote for it because he feared its defeat would precipitate an American backlash against Israel:

If the sale is rejected, [Israel] . . . will be blamed for the dissolution of the peace process . . . when the crisis comes, . . . when everyone is pointing an accusatory finger looking for a scapegoat, I do not want to hear any voices in the United States say-if only they had not been so intransigent, if only they had agreed not to interfere, if only they had not brought this mess-this death-upon themselves.

In some cases Congress allows a sale to go through, but only after a series of trivial and humiliating restrictions are placed on the purchasing nation. This tends to negate whatever goodwill the sale was designed to achieve. For example, in 1975 the President agreed to sell HAWK surface-to-air mobile missiles to Jordan. After a national brouhaha filled with many insults to King Hussein and questions about the stability of his regime, the sale finally went through, but only in "compromise" form—we took the wheels off. Presumably, HAWK missiles without wheels would allow the Jordanians to use them in fixed positions to protect the capital and key military locations, but prevent them from moving the missiles to the front line to be used against Israel. King Hussein later asked then Secretary of State Henry Kissinger why Congress had insisted on such a trivial point. It was never a question of whether the HAWKs would be mobile or not—we knew the Jordanians would be able to buy the wheels on the international market if they decided to violate the terms of the sale. The end result was that rather than cement our friendly relations with Jordan, we succeeded in humiliating a longtime friend.

Such actions are not soon forgotten. In his recent visit to Washington, King Hussein indicated that Jordan is considering turning to the Soviet Union for its new air defense missiles. This attitude clearly stems in part from his unhappiness over Congressional restrictions on U.S. arms sales to Jordan. According to a State Department spokesman, the 1975 HAWK missile sale "still rankles" in Jordan.

В Turkish Arms Embargo was a case where Congress tied the President's hands in negotiations. After the Turkish invasion of Cyprus on July 19-20, 1974, the Administration became involved in negotiations aimed at reconciling our two NATO allies, Greece and Turkey. After two days, a cease-fire was achieved, with Turkey controlling 25 percent of Cyprus.

Yet Congress was moving on a path of its own. On August 2, the House introduced two measures demanding the immediate and total removal of Turkish troops from Cyprus. After the second Turkish assault on August 14, the Senate Foreign Relations Committee prompted a State Department inquiry into possible Turkish violations of U.S. arms restrictions.

At one point, Prime Minister Ecevit of Turkey privately communicated his willingness to settle on terms representing a significant improvement over the status quo. The Administration was concerned that Congressional action would make it harder for Turkey to follow a conciliatory policy and thus destroy any hopes of a negotiated settlement. In an attempt to discourage a Turkish embargo, the White House invited several of my colleagues to attend briefings on the possibility of negotiations. Even after being shown evidence that a negotiation likely to improve Greece's position was in the making, these Congressmen continued to call for an arms embargo soon, all hopes for a negotiated settlement vanished. On September 16, Ecevit's moderate government collapsed, and on October 17, the Congress imposed a Turkish arms embargo on a "very, very reluctant" President Ford. The embargo began on February 5, 1975 by that time, Turkey controlled 40 percent of the island. On June 17, 1975, Turkey responded to the embargo by placing all U.S. bases and listening posts on provisional status. On July 24, 1975, the House rejected a motion to partially lift the embargo two days later, Turkey announced it was shutting down all U.S. bases and posts on its territory.

Thus, instead of reaching an agreement with a moderate Turkish government that controlled one-quarter of Cyprus, the United States had severely strained relations with an angry Turkish government that controlled two-fifths of the island. Furthermore, the aid cutoff weakened Turkey militarily, jeopardizing the southern flank of NATO and putting at risk our strategic listening posts in that country.

In a society such as ours, with its heterogeneous mix of various national and ethnic groups, strong lobbies are inevitable. But to submit American foreign policy to inordinate influence by these groups—often emotionally charged—is to impair a President's ability to carry out a strategy which reflects the interests of our nation as a whole. The Nelson-Bingham Amendments and the Turkish Arms Embargo were two pieces of legislation conducive to such a situation.

A second major area where Congressional intervention contributed to foreign policy disasters was the series of anti-war amendments. Throughout the early 1970s Congress proposed a series of acts aimed at forcing the United States into early withdrawal from Southeast Asia and cutting off American aid to Vietnam, Laos and Cambodia. В Cooper-Church Amendment, which became law in early 1971, cut off funds for U.S. troops, advisers and air support in and over Cambodia. В Eagleton Amendment (1973) called for American withdrawal from Laos and Cambodia. В McGovern-Hatfield Amendment (1970-71) set deadlines for American withdrawal from Indochina. Even though these two latter anti-Vietnam amendments did not become law, the pattern was clear by the early 1970s. My Senate colleagues would introduce one amendment after another, making it clear to the North Vietnamese that we would eventually legislate ourselves out of Vietnam. The Administration lost both credibility and flexibility in the peace negotiations. By making it clear to the North Vietnamese that Congress would prevent the President from further pursuing the war, or from enforcing the eventual peace, Congress sent a clear signal to our enemies that they could win in the end. The North Vietnamese were encouraged to stall in the Paris Peace Talks, waiting for American domestic dissent to provide them with the victory their military forces had been unable to achieve. After the Paris Agreements, aid to South Vietnam was throttled.

Finally, on July 1, 1973, we destroyed any hope of enforcing the Paris Peace Accords. В Fulbright Amendment to the Second Supplemental Appropriations Act for FY 1973 prohibited the use of funds "to support directly or indirectly combat activities in . . . or over Cambodia, Laos, North Vietnam and South Vietnam." As I said in Congressional debate over the Eagleton Amendment, the forerunner to the Fulbright Amendment:

It has tremendous significance because it marks the placing on the President of an . . . inhibition in the conduct of foreign relations, in the negotiating of agreement and treaties, and in the implementation and enforcement of those agreements once arrived at. . . . What we have in effect done in the Eagleton Amendment is said to [the North Vietnamese]: 'You may do whatever you please. Having concluded this agreement, we intend to walk away from it, and we don't care whether you violate those provisions or not.'

I believed then and still believe that our failure to enforce the Paris Accords was a principal contributor to Communist victory in Indochina and the resulting horrors we have seen since in Laos, Cambodia and Vietnam. Reasonable men may argue whether or not we were right in being in Vietnam in the first place. I remain convinced that we made many mistakes that led us there, and that our direct involvement was ill conceived. But to deny a President the military means to enforce a negotiated agreement guaranteed that all the sacrifices that came before it would be in vain. Just because a peace agreement is signed or a cease-fire agreed to is no guarantee that both sides will live up to it. After World War II we enforced the peace with Germany and Japan by occupation forces. We guaranteed the Korean cease-fire by the continued presence of U.N. troops at the Demilitarized Zone. The Fulbright Amendment prohibited our enforcing the Paris Accords. We bought a settlement in Vietnam with 50,000 American lives that gave South Vietnam, Cambodia and Laos a chance to survive—a chance that was thrown away when we refused to be guarantors to that settlement.

В War Powers Act (P.L. 93-148) is probably the most potentially damaging of the 1970s legislation, although we have yet to experience a crisis where its effects are felt. The War Powers Act (1973) grew out of Congress' frustration with the war in Vietnam and its desire to prevent such a situation from ever happening again. Although President Nixon vetoed the Act on October 24, 1973, terming it "unconstitutional," his veto was overridden two weeks later by the House and Senate.

The act provides that before American troops are introduced "into hostilities or into situations where imminent involvement in hostilities is clearly indicated by the circumstances" the President is to consult with Congress "in every possible instance." The President must notify Congress and submit a report within 48 hours after armed forces are sent abroad, "setting forth the circumstances necessitating the introduction of U.S. forces" and the "estimated scope and duration of the hostilities or involvement." After this initial two-day period, the President has 60 days to withdraw those forces or receive Congressional authorization for an extension, or a declaration of war.

This act jeopardizes the President's ability to respond quickly, forcefully and if necessary in secret, to protect American interests abroad. This may even invite crises. Although the act does not specify whether the report to Congress must be unclassified, there remains the possibility that a confidential report would become public knowledge. In many cases the more urgent the requirement that a decision remain confidential, the greater the pressures for disclosure. Thus, by notifying Congress of the size, disposition and objectives of U.S. forces dispatched in a crisis, we run the risk that the report may get into the public domain. If this information becomes available to the enemy, he then knows exactly what he can expect from American forces and thus what risks he runs in countering American actions. This removes any element of surprise the U.S. forces might have enjoyed and eliminates any uncertainties the adversary might have as to American plans.

It is interesting to speculate on just how damaging the legislation could prove to be at some future point. For that matter, what if the Iranian rescue attempt had gone somewhat differently? On April 26, 1980, President Carter reported to Congress the use of armed forces in the unsuccessful attempt to rescue American hostages in Iran on April 24, in full compliance with the 48-hour notification requirement of the War Powers Act. In this case, the rescue operation was over by the time the report was submitted, so there was no longer a need for secrecy nor a need for Congress to consider whether forces should be authorized or withdrawn. But what if the rescue attempt had bogged down or been planned as a longer effort? No doubt the details would have gotten out almost immediately, leaving little doubt in the minds of the Iranians just what the Americans were up to. While the framers of the War Powers Act intended it to prevent another Vietnam, their legislation has the effect of severely limiting the President's ability to respond quickly, forcefully and in secret to a foreign crisis.

In addition to the questionable wisdom of the reporting and consulting requirements of the War Powers Act, there are also doubts as to whether the legislative veto contained in the act is constitutional. Section 5 of the Act allows Congress the right to terminate any use of force, at any time, that has not been specifically authorized by either a declaration of war or similar legislation, by a concurrent resolution passed by a simple majority of both Houses. The legislative veto contained in the War Powers Act would appear to be in violation of Article 1, Section 7 of the Constitution. This so-called presentation clause clearly stipulates that an act can become law only if it is passed by a majority of both Houses of Congress followed by the President's assent, or by a two-thirds vote in each Chamber to override the President's veto.

After the Indochina debacle, there was a raft of Vietnam-syndrome legislation that sought to prevent the President from getting us involved in "future Vietnams." В Tunney Amendment to the Defense Appropriations Act of 1976 (P.L. 94-212), which passed the Senate on December 19, 1975, prohibited the use of "funds appropriated in this Act for any activities involving Angola other than intelligence gathering."1 My colleagues feared that President Ford's attempts to offer minimal assistance to the pro-West UNITA (National Union for the Total Independence of Angola) and FNLA (National Front for the Liberation of Angola) factions would somehow embroil us in "another Vietnam." The domestic debate over whether we should become involved in Angola sent a clear signal to the Soviets and their Cuban proxies. They knew that the risk of U.S. intervention was low, and the possibility of continued U.S. assistance to the pro-Western factions slim.

Although the Soviet-Cuban airlift halted temporarily in December with President Ford's stern warning to the Soviet Ambassador, the airlift resumed with a vengeance following passage of the Tunney Amendment on December 19, 1975. The number of Cubans in Angola doubled as they began flying in fresher troops for what was to become an all-out offensive against pro-Western forces. By January the Soviet Union had increased its military assistance to the MPLA (Popular Movement for the Liberation of Angola) and stationed Soviet warships in the vicinity of Angola. They began extensive ferrying operations for Cuban troops. It was clear that the United States had lost whatever leverage it might have had to persuade Soviet leaders to reduce Soviet and Cuban involvement in Angola.

With Angola the Soviet Union entered a new phase never before had it or its surrogate Cuban army attempted such large-scale operations in Africa or anywhere else in the Third World. Their successful intervention in Angola bestowed on the Soviet Union and Cuba the image of dependable allies and supporters of radical movements in southern Africa. The United States by contrast was portrayed as having lost its taste for foreign involvement after Vietnam, and as being domestically divided over a foreign policy strategy. The moderate black African states lost confidence in America's willingness to stem the tide of Soviet involvement in the region.

After being reduced to sporadic guerrilla engagements for over a year, in July 1977 the pro-West UNITA faction declared its intention to renew the fight. Following this announcement, the Soviets and Cubans increased their efforts. As of late 1979, there were some 19,000 Cuban troops, 6,000 Cuban civilian technicians and 400 to 500 Soviet advisors in Angola. Although the guerrilla war continues, the Clark Amendment prohibits the United States from offering any aid to the pro-Western faction. The Clark Amendment prevents us from responding to Soviet and Cuban involvement in Angola, and leaves open to them the mineral-rich, strategically important region of southern Africa.

Finally, two of the most damaging Congressional intrusions into national security policy were the Senate Select Committee to Study Governmental Operations with Respect to Intelligence Activities (the so-called Church Committee) и Hughes-Ryan Amendment to the Foreign Assistance Act (P.L. 93-189). As vice-chairman of the Church Committee (1975-76) I sought to limit the damage to our intelligence community, although to little avail. By conducting a public inquiry into the CIA we exposed not only its supposed blunders and malfeasance but also important information as to how the CIA is organized, how it gathers intelligence and what kinds of sources and methods it uses.

The Hughes-Ryan Amendment, which became law on December 30, 1974, prohibited any CIA activities abroad that are not directly related to intelligence gathering, "unless and until the President finds that each such operation is important to the national security of the United States and reports, in a timely fashion, a description and scope of such operations to the appropriate committees of Congress." By 1977 information about covert intelligence activities was available to eight Congressional committees, for a total of 200 members or roughly 40 percent of Congress.2

This, plus the Church Committee hearings, confirmed to our adversaries that clandestine operations would be severely curtailed in the future. It sent a signal to our adversaries that they could proceed with impunity in the "back alleys of the world." These actions also shook the confidence of those friendly states which had cooperated with us in intelligence gathering, and caused many of them to reassess their relationship with the U.S. intelligence community. They feared Congressional investigations of the CIA would expose their own intelligence sources and methods. In private conversations with officials of friendly intelligence agencies, I have been told that the Church Committee raised doubts about the wisdom of their cooperating with the United States in the future. This has also adversely affected our cooperation with countries that for political reasons take a publicly hostile attitude toward the United States, but who privately cooperate with us on some matters of mutual interest. They fear the publicity generated by a Congressional investigation would expose what is essentially a private relationship, and lead to unfavorable domestic political consequences for them. Finally, either through leaks or publicly released data, the Church Committee titillated the press with daily helpings of some of our nation's most treasured secrets.

If we are to meet the foreign policy challenges facing us in the 1980s, we must restore the traditional balance between Congress and the President in the formulation and implementation of foreign policy. To do so, much of the legislation of the past decade should be repealed or amended.

Many in Congress are coming to this conclusion and are working toward a reversal of the imbalance. The 1980 modification of the Hughes-Ryan Amendment to require notification of covert actions to only the two Intelligence Committees is one such step, as is the Senate's October 22, 1981, vote to repeal the Clark Amendment. Further efforts in this direction are essential if we are to have the maximum flexibility required to respond to a fast-changing world.

In addition to reversing much of this legislation, we should also look at new legislation which may be appropriate. There are strong arguments in favor of creating an unspecified contingency fund for economic and military assistance. One of the consequences of the 1970s legislation was that such funds which had previously existed were either abolished or severely curtailed. Reestablishment of such funds would grant the President the flexibility he needs to be able to respond quickly to help new friends that emerge unexpectedly, or old friends who are suddenly endangered. While disbursement of these funds should be made with appropriate notification to Congress, the inevitable delays involved in waiting for new Congressional authorization should be avoided.

For example, when Zimbabwe became independent on April 18, 1980, the new government was strongly anti-Soviet, pro-West and in need of economic assistance. On the day he took office, President Mugabe invited the United States to be the first nation to establish diplomatic relations with and open an embassy in Zimbabwe. We responded with a pledge of economic assistance, but due to the lack of funds for such contingencies, were able to grant only $2 million. We had to wait almost ten months, until the next appropriations cycle could be completed, to grant Zimbabwe the amount of economic assistance it needed.

We face a similar situation in northern Africa today. In the confusion cast over the area in the wake of the Sadat assassination, Libyan President Qaddafi has heightened threats against the anti-Soviet government of Sudan. The Libyan army appears to be on an alerted posture. Were Libya to attack Sudan tomorrow, there is very little the United States could do right away to assist President Nimeiry.

As legislation now stands the President has certain limited flexibility to grant military assistance to respond quickly to unplanned situations. The Foreign Assistance Act of 1961, as amended, permits the President, in the interests of national security, to draw on U.S. military stocks, defense services, or military education and training, up to $50 million in any fiscal year for foreign use. In 1981 the Reagan Administration requested that new contingency funds totalling $350 million be established for emergency economic and military assistance. As of mid-November 1981 Congressional action on this request is still pending, although it appears that both Houses are moving to reduce significantly the size of these contingency funds.

In supporting such discretionary authority and appropriations, and urging the repeal of the excessively restrictive legislation of the 1970s, I am in effect proposing a return to the situation that prevailed in the 1950s and 1960s.

At that time the Congress did provide discretionary authority and substantial contingency funds for the use of Presidents Truman, Eisenhower, Kennedy and Johnson. Each of these Presidents employed his authority to act quickly and decisively in ways which, on balance, served the national interest—especially in new and unforeseen situations emerging in what we now call the Third World. The basic authority of the Congress to appropriate funds for the armed forces and foreign activities remained constant. Indeed, the Congress from time to time expressed its views forcefully as to the desirability of support for nations that acted in ways prejudicial to American interests. (An early example of such legislation was the Hickenlooper Amendment, which for many years expressed Congress' general opposition to continue aid to countries that nationalized private American companies without adequate compensation.) The crucial difference is that such expressions of Congressional sentiment almost invariably contained a saving clause that permitted the President to go ahead if he certified to the Congress that the action was necessary for overriding national security reasons. This is a perfectly sound and reasonable practice, and one that avoids the immense complications and possible unconstitutionality of the legislative vetoes introduced by the various amendments of the 1970s.

In short, what I propose above is vastly more effective than the present situation, sounder from every constitutional standpoint, and fully in keeping with past precedents.

Finally, in reconsidering the legislation of the 1970s, it is useful to reexamine it and its causes in a more dispassionate light than that of the period. At the time, much of this legislation was considered a necessary response to counter the excesses of the presidency. Since the Vietnam War had never been formally declared by Congress, it was seen as the President's war. Watergate, along with the war, was considered to be the result of a Presidency grown too authoritarian. If the war were ever to end, and if future Vietnams were to be prevented, the President's foreign policy authority would have to be proscribed. As Arthur Schlesinger put it, the theory "that a foreign policy must be trusted to the executive went down in flames in Vietnam. . . . Vietnam discredited executive control of foreign relations as profoundly as Versailles and mandatory neutrality had discredited congressional control."3

If this legislation was motivated by an "Imperial Presidency," whose ultimate manifestation was an undeclared war, then the motivation is flawed. Blame for Vietnam can be laid at many doors: a series of American Presidents, and those in the civilian leadership who advocated gradual escalation and limited rules of engagement. But Congress was not blameless. The war in Vietnam, while undeclared by Congress in a formal sense, had de facto Congressional support. Beginning in the mid-1960s the Administration sent defense authorization and appropriations bills to Congress—legislation which clearly designated certain men and monies for the war effort. Year after year Congress acquiesced in the Vietnam War, by authorizing and appropriating resources for it. As former Senator J. William Fulbright remarked, "It was not a lack of power which prevented the Congress from ending the war in Indochina but a lack of will." With waning public support for a war which seemed to drag on forever, many in Congress and the media looked to a single explanation-for a scapegoat who could be held accountable for an unpopular war. Blame for the war in Vietnam was attributed to the usurpation of power by the President.

In the early 1970s Congress reversed itself and belatedly attempted to use its appropriation authority to end the war. While this was certainly within its prerogative, the timing was of questionable wisdom. Our efforts to disengage from Vietnam and to negotiate with the North Vietnamese were made more difficult by Congressional intervention. Congressional action made a settlement all the more difficult to achieve and, ultimately, impossible to enforce. The view that the Vietnam War discredited forever Executive control of foreign policy was an emotional reaction, driven by the passion of the moment. Because of it, Congress embarked on a course to limit not only President Nixon's flexibility, but also that of future Presidents. Congress prescribed a cure for a nonexistent disease. The lasting effect was that Congress institutionalized its foreign policy differences with the President by legislating permanent solutions for a temporary situation.

As Cyrus Vance said at the 1980 Harvard commencement, "Neither we nor the world can afford an American foreign policy which is hostage to the emotions of the moment." The authority to conduct external relations should not vacillate between Congress and the President as a result of failed or unpopular initiatives. The whole point of a written constitution and body of judicial opinion is to establish a consistent mechanism for apportioning authority. Whereas the Constitution confers on the Senate the duty of advice and consent in the making of treaties, on the Congress the power to appropriate monies for armed forces and to declare war, and special authority in the field of trade, it confers on Congress no other special rights in the field of external affairs.

The cumulative effect of this legislation is that, as the United States enters a period when the greatest flexibility is required of an American President to deal with fast-changing situations in the world, Congress has inhibited the President's freedom of action and denied him the tools necessary for the formulation and implementation of American foreign policy. We know that the Soviet Union maintains clandestine operations which are well organized, well disciplined, well financed, well trained and often well armed, in virtually every Third World country. They are in a position to exploit many restive political situations which they may or may not originate. To inhibit the United States in its ability to conduct covert operations, to provide military assistance to pro-West governments or groups, and to respond quickly to military crises is to concede an enormous advantage to the Soviet Union and its proxies.

It is my sincere hope that Congress will reexamine its role in the conduct of foreign policy and repeal or amend, as necessary, the legislation of the 1970s. The end towards which we should work is to do whatever is necessary to strengthen America's ability to formulate and implement a unified, coherent and cohesive foreign policy to face the challenges of the 1980s.


Congress still on track to be among least productive in recent history

Congress made big news last week when it managed to pass a bill that both keeps the government running through Dec. 11 and authorizes the Obama administration to arm and train Syrian rebels to fight the Islamic State. The vote, unlike so many in Congress, blended party lines: 176 Republicans and 143 Democrats voted for it in the House 44 Democrats, 33 Republicans and one independent in the Senate. That was arguably the biggest accomplishment of the short September sitting, as the 21 other measures (most not yet signed into law) that made it through Congress mainly ran toward the relatively noncontroversial — reauthorizing existing programs, extending advisory committees, and other tinkering around the edges of statute law.

Even so, the current Congress remains on pace to be one of the least legislatively productive in recent history. As of Monday, 165 laws had been enacted since January 2013, 124 of which were substantive by our deliberately generous criteria (no post-office renamings, commemorative-coin authorizations or other purely ceremonial laws). Both those figures are the lowest of any Congress in the past two decades over an equivalent timespan.

Twenty other bills, by our count, are headed to President Obama’s desk, but they won’t count as becoming law until he signs them. And Congress isn’t scheduled to return for its lame-duck session until Nov. 12 (although, as National Journal pointed out, the House has been in session for 117 days this year, more than it’s typically worked in recent election years).

Congress has much unfinished business to tackle when it does reconvene, but what are the chances it will end its term in a blaze of legislative activity? Not good: Based on data going back to 1995, Congress on average has passed about 60% of all its laws by this point in its two-year term. If the current Congress fits that pattern, it will end its term with about 275 laws to its credit — the fewest of any Congress in the post-World War II era, according to Vital Statistics on Congress (a joint production of The Brookings Institution and the American Enterprise Institute).

Of course, there are other ways to measure congressional productivity: Congress may be passing fewer laws, but the ones it is passing are getting longer.

According to Vital Statistics, the 112th Congress (2011-12) passed only 283 laws (the record-lowest to date), but those laws filled 2,495 pages in the statute book — an amount comparable to the page counts from the late 1940s to the early 1970s, when Congresses regularly passed more than twice as many laws per session. Fifty years ago, for instance, the 88th Congress enacted 666 laws that averaged just 3 pages each, compared with 16.78 pages apiece for the 72 laws passed last year by the current Congress. (Indeed, some argue that excessively detailed laws hinder government from actually doing anything.)


Party Divisions of the House of Representatives, 1789 to Present

Political parties have been central to the organization and operations of the U.S. House of Representatives. As this chart demonstrates, the efforts of the founding generation to create a national government free of political parties proved unworkable. Parties demonstrated their worth in the House very quickly in organizing its work and in bridging the separation of powers. Within a decade House parties absorbed the various state and local factions.

The chart below emphasizes the traditional two-party structure of the United States, with third-party affiliations in the Other column. Additionally, the numbers of Delegates and Resident Commissioners are reflected in the “Del./Res.” Column for reference. This chart does not address the party affiliation of these Members as they do not hold voting privileges on the House Floor.

The figures presented are the House party divisions as of the initial election results for a particular Congress. This means that subsequent changes in House membership due to deaths, resignations, contested or special elections, or changes in a Member’s party affiliation are not included.


Смотреть видео: Al doilea război mondial. Partea II Cotitura radicală și sfârșitul războiului (May 2022).